Путь воина

Как он был передан Кастанеде в учении Дона Хуана. Все цитаты – Карлоса Кастанеды.

Общее о пути воина

Для меня настоящая образованность – это искусство быть воином, которое, как говорит дон Хуан, является единственным способом сбалансировать ужас быть человеком с восхищением быть человеком.

Никогда не думал, что тебе нужна помощь. Ты должен культивировать чувство, что воин ни в чем не нуждается. Помощь в чем? У тебя есть все необходимое для этого экстравагантного путешествия, которым является твоя жизнь. Я пытался научить тебя тому, что реальным опытом должен быть сам человек, и все, что для этого нужно — быть живым. Жизнь — это маленькая прогулка, которую мы предпринимаем сейчас, жизнь сама по себе достаточна, сама себя объясняет и заполняет.
Понимая это, воин живет соответственно. Поэтому можно смело сказать, что опыт всех опытов — это быть воином.

Поначалу новые видящие вообще сомневались в том, что сновидение может быть взято ими на вооружение. Они полагали, что оно не только не развивает силу воина, но более того – ослабляет его, делает капризным и склонным к одержимости. Все древние видящие отличались этими качествами. Но ничего, что заменило бы сновидение, новым видящим найти не удалось. Тогда они разработали весьма сложную многоэлементную систему поведения, которая была призвана компенсировать отрицательное воздействие сновидения. Эта система получила название пути или тропы воина.
Эта система позволила новым видящим обрести внутреннюю силу, необходимую для того, чтобы направлять сдвиг точки сборки во сне. Причем сила эта не являлась только лишь убежденностью. Никто не обладал убежденностью, которая могла бы превзойти убежденность древних видящих. А ведь они были слабы, и сердцевина у них была напрочь гнилая.

Жизнь человека знания — это непрекращающаяся борьба, и идея о том, что он ведёт жизнь воина, обеспечивает человека средствами для достижения эмоциональной стабильности. Идея человека в состоянии войны включает в себя четыре понятия:
(1) человек знания должен обладать уважением; (2) он должен иметь страх; (3) он должен быть пробужденным; (4) он должен быть уверенным в себе. Следовательно, быть воином – это форма самодисциплины, которая подчеркивает индивидуальное достижение; однако, в ней личные интересы сведены к минимуму, так как в большинстве случаев личные интересы несовместимы со строгостью, необходимой для выполнения любого предопределенного обязательного действия.

Для меня идеи быть воином и человеком знания, с надеждой при известных обстоятельствах быть способным останавливать мир и видеть, являются самыми подходящими. Они дали мне мир и уверенность в моей способности управлять своей жизнью. В то время, когда я встретил дона Хуана, у меня было очень мало личной силы. Моя жизнь была очень неустойчивой. Я проделал длинный путь от места, где я родился, в Бразилии.
Внешне я был очень агрессивным и петушистым, но внутри я был нерешительным и неуверенным в себе. Я всегда создавал себе оправдания. Дон Хуан однажды обвинил меня в том, что я профессиональный ребенок, потому что я был настолько полон жалости к себе. Я почувствовал себя как лист на ветру. Как многие интеллектуалы, я был приперт к стене. Мне некуда было идти. Я не видел никакого пути в жизни, который бы меня реально увлекал. Я считал, что все, что я мог сделать, это хорошо подстроиться к скучной жизни или же найти более сложные формы развлечения, такие как использование психоделиков и марихуаны и сексуальные приключения. Все это преувеличивалось моей привычкой к интроспекции. Я все время глядел внутрь и разговаривал сам с собой. Внутренний диалог редко останавливался. Дон Хуан развернул мои глаза наружу и научил меня накапливать личную силу. Я не думаю, что есть какой-нибудь другой образ жизни, если кто-то хочет жить радостно.

Это — твой мир, — произнес он, кивнув на людную улицу за окном. — Ты — человек этого мира. И там, в этом мире — твои охотничьи угодья. Невозможно уйти от делания своего мира. И воину остается только одно — превратить свой мир в свои охотничьи угодья. Воин — охотник, и как охотник он знает: мир создан для того, чтобы его использовали. И воин использует каждую частицу мира. Воин подобен пирату — он берет все, что хочет, и использует так, как считает нужным, и по этому поводу не испытывает никаких сомнений в своей правоте. Но, в отличие от пирата, воин не чувствует себя оскорбленным и не возражает, если кто-то или что-то берет и использует его самого.

…воин приходит в мир для того, чтобы учиться и в результате тренировки стать отрешенным наблюдателем, постичь тайну нашего бытия и насладиться торжеством знания нашей истинной природы. В этом – высшая цель новых видящих.

У этих шаманов был еще один элемент познания под названием колесо времени. Они объясняли понятие колеса времени, рассказывая, что время похоже на туннель бесконечной длины и ширины – туннель с зеркальными бороздками. Каждая бороздка бесконечна; бесконечно и их число. Сила жизни принудительно заставила живые существа всматриваться в одну бороздку. Всматриваться только в одну бороздку означает оказаться пойманным в ее ловушку, жить этой бороздкой.

Окончательная цель воина заключается в том, чтобы посредством акта глубокой дисциплины сфокусировать свое непоколебимое внимание на колесе времени и заставить его повернуться. Те воины, которые добились успеха в повороте колеса времени, могут увидеть любую бороздку и извлечь из нее все, что угодно. Свобода от зачаровывающейся силы взгляда в одну бороздку означает, что воины могут смотреть в любом направлении и видеть, как время отступает от них или приближается.

Техники на пути воина

  1. Стирание личной истории

– Люди, как правило, не отдают себе отчета в том, что в любой момент могут выбросить из своей жизни все, что угодно. Вот так.
И дон Хуан щелкнул пальцами, как бы демонстрируя, насколько просто это делается.

Ты должен постоянно обновлять свою личную историю, рассказывая своим родителям, родственникам и друзьям обо всем, что делаешь; а если бы у тебя не было личной истории, надобность в объяснениях тут же отпала бы. Твои действия не могли бы никого рассердить или разочаровать, а самое главное — ты не был бы связан ничьими мыслями.
… Это и есть тот маленький секрет, который я намерен тебе сегодня открыть, — тихо произнес дон Хуан. — Никто не знает моей личной истории. Никому не известно, кто я такой и что делаю. Даже мне самому.
Откуда мне знать, кто я такой, если все это — я? — спросил он, движением головы указывая на все, что нас окружало. 
Ты должен стирать вокруг себя все до тех пор, пока ничего не будет само собой разумеющимся, пока ничего не будет несомненным или реальным. Сейчас твоя проблема в том, что ты слишком реален. Твои стремления слишком реальны, твои настроения слишком реальны. Не принимай вещи настолько очевидными. Ты должен начать стирать самого себя. 

Кин: Слухи появляются в информационном вакууме. Мы знаем кое-что о доне Хуане, но слишком мало о Кастанеде.
Кастанеда: Это намеренно выстроенная часть жизни воина. Чтобы проскальзывать в другие миры и обратно, нужно оставаться непредсказуемым. Чем больше вас знают и узнают, тем больше урезается ваша свобода. Когда у людей есть определенные идеи о том, кто вы и как вы будете действовать, вы не сможете и пошевельнуться. Одна из самых ранних вещей, которым дон Хуан научил меня, это что я должен стереть мою личную историю. Если мало-помалу вы создаете туман вокруг себя, то вас не будут принимать как само собой разумеющееся и у вас будет больше места для изменения. По этой причине я избегаю записываться на пленку, когда читаю лекции, и фотографироваться.

— Это относится только к мужчинам, — сказала она. — неделание твоей личной жизни состоит в рассказывании бесконечных историй, в которых нет ни единого слова о тебе реальном. Видишь ли, быть мужчиной означает иметь позади себя солидную историю. У тебя есть семья, друзья, знакомые и у каждого из них есть своя определенная идея о тебе. Быть мужчиной означает, что ты должен отчитываться — ты не можешь исчезнуть так просто…
… Сын чувствует вину за свое исчезновение, дочь — нет. Когда нагваль учил тебя держать язык за зубами относительно твоей личной жизни, он хотел помочь тебе преодолеть чувство того, что ты поступил плохо по отношению к своей семье и друзьям, которые так или иначе рассчитывали на тебя. После целой жизни борьбы мужчина-воин кончает, конечно, тем, что стирает себя, но эта борьба оставляет свои следы на мужчине. Он становится скрытым, всегда на страже против самого себя. … Скрытность — это та цена, которую вам, мужчинам, приходится платить за то, что вы важны для общества. Эта борьба только для мужчин, потому что они не хотят стирать самих себя и найдут разные смешные способы, чтобы когда-нибудь и где-нибудь высунуться. Возьми, например, самого себя: ты ездишь повсюду и читаешь лекции.

2. Потеря самозначительности

Ты слишком серьезно к себе относишься, — медленно проговорил он. — В своей собственной голове ты считаешь себя слишком, чертовски важным. Это необходимо изменить! Ты настолько чертовски важен, что считаешь себя вправе раздражаться по любому поводу. Настолько важен, что можешь позволить себе развернуться и уйти, когда ситуация складывается не так, как тебе этого хочется. Возможно, ты полагаешь, что тем самым демонстрируешь силу своего характера. Но это же чушь! Ты — слаб и самодоволен!

Пока ты чувствуешь, что наиболее важное и значительное явление в мире — это твоя персона, ты никогда не сможешь по-настоящему ощутить окружающий мир. Точно зашоренная лошадь, все, что ты видишь, — это самого себя и ничего другого.

Дон Хуан насмешливо улыбнулся и заверил меня, что для того, чтобы совершить подвиг по превращению себя в несчастное и жалкое существо, я должен был работать исключительно напряженно, и что абсурдным здесь было то, что я никогда не осознавал, что точно так же я мог работать и для того, чтобы сделать себя целостным и сильным.
— Весь фокус в том, на что ориентироваться, — сказал он. — Мы либо сами делаем себя жалкими, либо делаем себя сильными. Объем работы, необходимой и в первом, и во втором случае — один и тот же.

3. Настроение воина

Кин: Как дон Хуан учил Вас быть решительным?
Кастанеда: Он говорил с моим телом при помощи своих действий. Мой старый способ был оставлять все на потом и никогда ничего не решать. Для меня решения были безобразными. Казалось нечестным, когда чувствительный человек должен решать. Однажды дон Хуан спросил меня: “Ты думаешь, мы равны?” Я был студентом университета и интеллектуалом, а он был старым индейцем, но я снизошел и сказал: “Конечно, мы равны”. Он сказал: “Я так не думаю. Я охотник и воин, а ты паразит. Я готов подытожить мою жизнь в любой момент. Твой хилый мир нерешительности и печали совсем не равен моему”. Ну, я был очень оскорблен и ушел бы, но мы были посреди пустыни. Так что я уселся и оказался пойманным в ловушку своего эго. Я собирался ждать, пока он не решит пойти домой. Через много часов я увидел, что дон Хуан остался бы там навсегда, если бы это было нужно. Почему бы и нет? Для человека без отложенных дел это есть его сила. Я, наконец, понял, что этот человек совсем не был похож на моего отца, который мог принять двадцать решений на Новый год и отменить их все. Решения дона Хуана были неотменяемыми, настолько, насколько он был в этом заинтересован. Они могли отменяться только другими решениями. Так что я подошел и прикоснулся к нему, и он поднялся, и мы пошли домой. Сила влияния этого действия была огромной. Это убедило меня, что путь воина – это энергичный и мощный способ жить.
Кин: И содержание решения не столь важно, как само действие, совершаемое из принятия решения.
Кастанеда: Это то, что дон Хуан называет сделать жест. Жест – это намеренный акт, который предпринимается ради той силы, которая приходит из принятия решения. Например, если воин находил змею, которая была неподвижна и холодна, он мог сражаться за то, чтобы изобрести способ перенести ее в теплое место без того, чтобы оказаться укушенным. Воин мог бы сделать жест просто черт знает зачем. Но он выполнял бы это в совершенстве.

Каждый из поступков необходимо совершать в настроении воина, – объяснил дон Хуан. – Иначе человек становится уродливым и безобразным. В жизни, в которой не хватает настроения воина, отсутствует сила. Посмотри на себя. Все обижает и расстраивает тебя. Ты ноешь, жалуешься и чувствуешь, что каждый заставляет тебя плясать под свою дудку. Сорванный лист на ветру! В твоей жизни отсутствует сила. Какое, должно быть, мерзкое чувство! Воин же, с другой стороны, это охотник. Он просчитывает все. Это называется контролем. Но, закончив свои расчеты, он действует. Он отпускает все. Это – отрешенность. Воин никогда не уподобляется листу, отданному на волю ветра. Никто не может толкать его. Никто не может заставить его действовать во вред себе или вопреки его решению. Воин настроен на выживание, и он выживает самым оптимальным способом.
Мне понравилась его установка, хотя она и была идеалистической. С точки зрения того сложного мира, в котором я жил, она выглядела слишком упрощенной.
Дон Хуан только посмеялся над моими аргументами. Я же продолжал настаивать на том, что настроение воина никак не сможет помочь мне преодолеть чувство обиды и уберечь от реального вреда, наносимого действиями окружающих, как например в том гипотетическом случае, когда тебя физически преследует и изводит жестокий и злобный человек, облеченный властью. Дон Хуан расхохотался и сказал, что пример вполне удачный.
– Воина можно ранить, но обидеть его – невозможно, – сказал он. – Пока воин находится в соответствующем настроении, для него не существует ничего оскорбительного в действиях окружающих. Прошлой ночью лев тебя совсем не обидел, правда? И то, что он преследовал нас, ни капельки тебя не разозлило. Я не слышал от тебя ругательств в его адрес. И ты не возмущался, говоря, что он не имеет права нас преследовать. Он мог быть самым жестоким и злобным из всех известных тебе львов, но это не принималось во внимание, когда ты боролся за то, чтобы спастись от него. Единственной относящейся к делу вещью являлось стремление выжить, в чем ты отлично преуспел. Если бы ты был один, и льву удалось бы до тебя добраться и насмерть тебя задрать, тебе бы и в голову не пришло пожаловаться на него, обидеться или почувствовать себя оскорбленным его действиями. Так что настроение воина не является противоестественным ни для твоего, ни для чьего-либо мира. Оно необходимо тебе для того, чтобы прорваться сквозь пустую болтовню.

Маленькая ворона указала мне на то место возле болота, и там я увидел возможность дать тебе понять, как человек действует, когда находится в настроении воина. Вчера ночью, например, ты действовал, находясь в соответствующем настроении. Ты четко себя контролировал, и в то же время был полностью отрешен, когда спрыгнул с дерева и подбежал ко мне. Ты не был парализован страхом. А потом, у вершины утеса, когда зарычал лев, ты двигался очень хорошо. Я уверен, что ты не поверил бы в то, что совершил, если бы взглянул на этот утес днем. Большая степень отрешенности сочеталась в твоем состоянии с не меньшей степенью самоконтроля. Ты не отпустился (не сдался) и не намочил штаны, и в то же время отпустился и взобрался на ту стену в полной темноте. Ты мог отклониться от тропы и погибнуть. Для того чтобы вскарабкаться на ту стену в темноте, тебе нужно было держаться за самого себя и отпустить себя одновременно. Это и есть то, что я называю настроением воина.

Чтобы насладиться чудесами мира повседневной жизни, нужно только одно: достаточная отрешенность. Однако, еще больше отрешенности, нам необходимы достаточные любовь и энтузиазм, рвение.
– Чтобы этот мир, который кажется таким банальным, смог распахнуться и явить нам свои чудеса, воин должен любить его, – предупреждал меня дон Хуан. Когда он произнес эти слова, мы находились в пустыне Соноры. – Быть в этой дивной пустыне и смотреть на эти изрезанные пики ненастоящих гор, которые на самом деле созданы потоками лавы давно исчезнувших вулканов, – это очень тонкое ощущение, – говорил он. – Замечать, что некоторые из кусков обсидиана возникли при таких высоких температурах, что на них еще сохранились признаки их происхождения, – это славное чувство. В них полно силы. Бесцельно бродить среди этих изрезанных вершин и находить те куски кварца, что способны ловить радиоволны, – вот что замечательно. Единственным недостатком этого величественного пейзажа является то, что переход к чудесам этого мира – к чудесам любого мира, – требует, чтобы человек был воином: спокойным, собранным, независимым, закаленным под натиском непознанного. Ты еще недостаточно закален, и потому твой долг заключается в поиске полноты – только после этого ты можешь говорить о путешествии в бесконечность.

Обычный человек ищет признания в глазах окружающих, называя это уверенностью в себе. Воин ищет безупречности в собственных глазах и называет это смирением. Обычный человек цепляется за окружающих, а воин рассчитывает только на себя. Похоже, что ты гоняешься за радугой вместо того, чтобы стремиться к смирению воина. Разница между этими понятиями огромна. Самоуверенность означает, что ты знаешь что-то наверняка; смирение воина – это безупречность в поступках и чувствах.

Воин признает свою боль, но не индульгирует в ней, – сказал дон Хуан. – Поэтому настроение воина, который входит в неизвестность – это не печаль. Напротив, он весел, потому что он чувствует смирение перед своей удачей, уверенность в том, что его дух неуязвим и, превыше всего, полное осознание своей эффективности. Радость воина исходит из его признания своей судьбы и его правдивой оценки того, что лежит перед ним.

Жалость к себе несовместима с силой, — продолжал он. — Настроение воина требует контроля над собой и в то же самое время отказа от себя.

Чтобы стать человеком знания, нужно быть воином, а не ноющим ребенком. Бороться не сдаваясь, не жалуясь, не отступая, бороться до тех пор, пока не увидишь. И все это лишь для того, чтобы понять, что в мире нет ничего, что имело бы значение.

В тебе есть нечто дешевое, и я знаю — что именно. Ты оказываешь мне снисхождение, ты потакаешь мне. И ты всю жизнь был точно так же снисходителен ко всем подряд. А это автоматически ставило тебя выше других. Но тебе отлично известно, что так не бывает. Ты — всего лишь человек, и жизнь твоя слишком коротка для того, чтобы охватить все чудеса и весь ужас этого изумительного непостижимого мира. Поэтому снисходительность твоя — дешевая, она делает тебя мелким и никчемным.

4. Выбор смерти в советчики

Таким образом, чтобы быть воином, человек, во-первых, как и положено, должен остро осознавать свою собственную смерть. Однако беспокойство по поводу смерти заставило бы любого из нас сфокусироваться на себе, и было бы разрушающим. Поэтому, следующей вещью, необходимой для того, чтобы быть воином, является отрешенность. Идея грозящей смерти, вместо того, чтобы стать наваждением, становится безразличием.

— Смерть — наш вечный попутчик, — сказал дон Хуан предельно серьезным тоном. — Она всегда находится слева от нас на расстоянии вытянутой руки. Когда ты ждал, глядя на белого сокола, она наблюдала за тобой и что-то шепнула тебе на ухо, и ты ощутил ее холод, так же как ощутил его сегодня. Она всегда за тобой наблюдала. И будет наблюдать, пока не настанет день, когда она похлопает тебя по плечу.
Дон Хуан вытянул руку и слегка коснулся моего плеча, громко щелкнув языком. Эффект был поистине сокрушительный: меня почти вывернуло наизнанку.
— Ты — тот мальчик, который выслеживал дичь и терпеливо ждал, как ждет смерть; ты очень хорошо знаешь, что смерть слева от нас, так же как ты был слева от белого сокола.
Странная сила его слов ввергла меня в состояние неоправданного ужаса, и я принялся лихорадочно записывать все, что он сказал, потому что другого способа защиты у меня не было.
— Как кто-либо может чувствовать себя настолько значительным, когда мы знаем, что смерть выслеживает нас? — спросил дон Хуан.

Когда ты в нетерпении или раздражен — оглянись налево и спроси совета у своей смерти. Огромное количество мелочности отлетит прочь, если смерть подаст тебе знак или если краем глаза ты уловишь ее движение, или просто почувствуешь, что твой попутчик за тобой наблюдает.

Единственный мудрый советчик, который у нас есть, — это смерть. Каждый раз, когда ты чувствуешь, как это часто с тобой бывает, что все складывается из рук вон плохо и ты на грани полного краха, повернись налево и спроси у своей смерти, так ли это. И твоя смерть ответит, что ты ошибаешься и что кроме ее прикосновения нет ничего, что действительно имело бы значение. Твоя смерть скажет: «Я еще не коснулась тебя!»
Дон Хуан покачал головой, как бы ожидая моей реакции. Но мне нечего было сказать. Мысли в бешеном темпе сменяли одна другую. По моему самомнению был нанесен сокрушительный удар. В свете моей смерти мелочность раздражения по адресу дона Хуана была абсурдной.

— Наверное, мне следовало бы сказать иначе. Я вот что тебе советую: обрати внимание на то, что ни у одного из нас не может быть уверенности в том, что его жизнь будет продолжаться неопределенно долго. Я только что сказал, что изменение происходит внезапно и неожиданно, так же как приходит смерть. Как ты думаешь, что можно с этим поделать?
Я решил, что его вопрос — чисто риторический. Но он приподнял брови, требуя ответа.
— Жить как можно счастливее, — ответил я.
— Верно! А ты знаешь хоть одного человека, который бы жил счастливо?
Моим первым побуждением было ответить «да». Мне показалось, что я знаком с довольно многими людьми, которые могли бы послужить примером. Однако затем я понял, что с моей стороны это будет лишь пустая попытка оправдаться. И я ответил:
— Нет. Действительно не знаю.
— А я — знаю, — сказал дон Хуан. — Есть люди, которые очень аккуратно и осторожно относятся к природе своих поступков. Их счастье — в том, что они действуют с полным осознанием того, что у них нет времени. Поэтому во всех их действиях присутствует особая сила, в каждом их поступке есть чувство.
Дон Хуан замолчал, как бы подбирая соответствующее слово. Он потер виски и улыбнулся. Потом внезапно встал, словно давая понять, что разговор окончен. Я принялся умолять его закончить то, что он мне говорил. Он сел и выпятил губы.
— Поступки обладают силой, — сказал он. — Особенно когда тот, кто их совершает, знает, что они — его последняя битва. В действии с полным осознанием того, что любое действие вполне может стать для тебя последним на земле, есть особое поглощающее счастье. Мой тебе совет: пересмотри свою жизнь и рассматривай свои поступки именно в таком свете.
Я не согласился с ним. Я сказал, что для меня счастьем было знать, что моим действиям свойственна продолжительность, и я могу по своему желанию продолжать делать то, что делаю в данный момент, особенно если это мне нравится. Я объяснил ему, что мое несогласие — отнюдь не банальная фраза, но проистекает из убежденности в том, что и мир, и я сам обладаем определенной продолжительностью.
Все мои усилия разумно изъясниться дона Хуана, похоже, весьма забавляли. Он все время посмеивался, качал головой, а когда я сказал об определенной продолжительности, он сорвал с головы шляпу, швырнул ее на землю и принялся топтать.
Закончилось это тем, что я засмеялся над его уморительной выходкой.
— У тебя нет времени, мой друг, — сказал он. — В этом — беда всех человеческих существ. Ни у кого из нас нет достаточно времени, и твоя продолжительность ничего не значит в этом жутком таинственном мире.
— Твоя продолжительность лишь делает тебя робким, лишает решительности, — продолжал он. — И в твоих действиях не может быть того вкуса, той мощи, той неодолимой силы, которая присутствует в действиях того, кто знает, что сражается в своей последней битве на этой земле. Другими словами, твоя продолжительность не делает тебя ни счастливым, ни могущественным.
Я признался, что боюсь мыслей о предстоящей смерти, и обвинил дона Хуана в том, что он своими постоянными разговорами о смерти лишает меня душевного равновесия.
— Но ведь нам всем действительно предстоит умереть, — сказал он.
Дон Хуан указал на далекие холмы.
— Есть нечто, что ждет меня где-то там. Это — несомненно. И я к этому присоединюсь. Это — тоже несомненно. Но ты, наверное, — совсем не такой, и смерть вовсе тебя не ждет.
Я в отчаянии развел руками, и он рассмеялся.
— Дон Хуан, я не желаю об этом думать.
— Почему?
— Это бессмысленно. Ведь она так или иначе где-то меня ждет, тогда какой смысл по этому поводу тревожиться?
— Разве я сказал, что ты должен по этому поводу тревожиться?
— Тогда что я должен делать?
— Использовать ее. Сосредоточить внимание на связующем звене между тобой и твоей смертью, отбросив сожаление, печаль и тревогу. Сосредоточить внимание на том факте, что у тебя нет времени и позволить своим действиям течь соответственно. Пусть каждое из них станет твоей последней битвой на земле. Только в этом случае каждый твой поступок будет обладать законной силой. А иначе все, что ты будешь делать в своей жизни, так и останется действиями робкого и нерешительного человека.
— А что, это так ужасно — быть робким и нерешительным человеком?
— Нет, если ты намерен жить вечно. Но если тебе предстоит умереть, то у тебя просто нет времени на проявления робости и нерешительности просто потому, что нерешительность заставляет тебя цепляться за то, что существует только в твоих мыслях. Пока в мире — затишье, это успокаивает. Но потом этот жуткий таинственный мир разевает пасть, как он делает это для каждого из нас, и ты осознаешь, что все твои проверенные и надежные пути вовсе такими не были. Нерешительность мешает нам испытать и полноценно использовать свою судьбу — судьбу людей.
— Но, дон Хуан, это же противоестественно — все время жить с мыслью о смерти.
— Смерть ожидает нас, и то, что мы делаем в этот самый миг, вполне может стать нашей последней битвой на этой земле, — торжественно произнес он. — Я называю это битвой, потому что это — борьба. Подавляющее большинство людей переходит от действия к действию без борьбы и без мысли. Охотник же, наоборот, тщательно взвешивает каждый свой поступок. И поскольку он очень близко знаком со своей смертью, он действует рассудительно, так, словно каждое его действие — последняя битва. Только дурак может не заметить, настолько охотник превосходит своих ближних — обычных людей. Охотник с должным уважением относится к своей последней битве. И вполне естественно, что последний поступок должен быть самым лучшим. Это доставляет удовольствие. И притупляет страх.

5. Принятие ответственности

Если человек решил сделать что-либо, то он должен идти до конца, — сказал он, — но при этом ему необходимо принять на себя ответственность за то, что он делает. Что именно человек делает, значения не имеет, но он должен знать, во-первых, зачем он делает это, и затем он должен осуществлять свои действия без сомнений и сожалений по их поводу.
Он смотрел на меня изучающе. Я не знал, что сказать. Наконец, у меня сформировалось мнение, почти протест. Я воскликнул:
— Но это же невозможно!
Он спросил, почему, а я ответил, что, наверно, было бы идеально, если бы люди обдумывали все, что собираются сделать. Но на практике, однако, такое невозможно, и невозможно избежать сомнений и сожалений.
— Еще как возможно! — убежденно возразил дон Хуан, — Взгляни на меня. У меня не бывает ни сомнений, ни сожалений. Все, что я делаю, я делаю по собственному решению и принимаю на себя всю полноту ответственности за это. Самое простое действие, например, прогулка с тобой по пустыне, может означать для меня смерть. Смерть выслеживает меня, поэтому у меня нет места для сомнений и сожалений. И если я должен умереть, в результате того, что я беру тебя на прогулку, то я должен умереть. Ты же, в отличие от меня, чувствуешь, что бессмертен, а решения бессмертного человека могут быть отменены, о них можно сожалеть или в них сомневаться. В мире, где смерть — охотник, мой друг, нет времени на сожаления или сомнения. Время есть лишь для решений.

Не имеет значения, каким именно является решение, — сказал дон Хуан. — Не может быть так, чтобы что-то одно было важнее другого. Разве ты не понимаешь? В мире, где смерть является охотником, не может быть маленьких или больших решений. Здесь есть лишь решения, которые мы принимаем перед лицом нашей неминуемой смерти.

— Человек должен принять ответственность за то, что живет в этом странном мире, — сказал он. — Ведь ты же знаешь, это — действительно странный мир.
Я утвердительно кивнул.
— Мы с тобой имеем в виду разные вещи. Для тебя мир странен потому, что если ты не скучаешь по нему, то находишься с ним не в ладах. Для меня мир странен, потому что он огромен, устрашающ, таинственен, непостижим. Ты должен с полной ответственностью отнестись к своему пребыванию здесь — в этом чудесном мире, здесь — в этой чудесной пустыне, сейчас — в это чудесное время. Моя задача — убедить тебя в этом. И я все время старался ее выполнить. Я хотел убедить тебя в том, что ты должен научиться принимать во внимание (учитывать) каждое свое действие, ведь тебе предстоит находиться здесь только короткое время, фактически слишком короткое для того, чтобы стать свидетелем всех чудес этого мира.

Тебе можно ходить, куда угодно, но при этом ты должен принимать за это действие полную ответственность. Воин живет стратегически. И на вечеринку или что-то в этом роде он отправляется лишь в том случае, если того требует его стратегия. А это само собой означает, что он находится в состоянии абсолютного самоконтроля и совершает все те действия, которые считает необходимыми.

6. Принятие жизни как вызова

Основное отличие между воином и обычным человеком заключается в том, что воин все принимает как вызов, тогда как обычный человек принимает все как благословение или проклятие. Факт, что сегодня ты здесь, указывает на то, что ты склонил чашу весов в пользу пути воина.

Только если человек – воин, он может выстоять на пути знания, – сказал он. – Воин не может ни на что жаловаться и ни о чем сожалеть. Его жизнь – бесконечный вызов, а вызовы не могут быть плохими или хорошими. Вызовы – это просто вызовы.

… вызовом для воина является приход к очень тонкому равновесию между положительными и отрицательными силами. Этот вызов не означает, что воин стремится все взять под контроль, а означает лишь, что воин должен стремиться встретить любую вообразимую ситуацию, ожидаемую и внезапную, с равной эффективностью. Быть совершенным в благоприятных обстоятельствах означает быть бумажным воином.

…битва для воина не означает совершение поступков, которыми движет индивидуальная или коллективная глупость, или бессмысленное насилие. Битва для воина — это тотальная борьба против индивидуального “я”, которое лишает человека его силы.

7. Умение быть доступным и недоступным (другим людям и Силе) в нужные моменты

— Ты должен научиться сознательно становиться доступным и недоступным, — сказал он. — При твоем нынешнем образе жизни ты все время невольно остаешься доступным.
Я запротестовал. Я чувствовал, что моя жизнь становится все более и более скрытной. Он сказал, что я его не понял. Быть недоступным вовсе не значит прятаться или быть скрытным. Это значит — быть недостижимым.
— Давай скажем иначе, — терпеливо продолжал он. — Нет никакой разницы в том, прячешься ты или нет, если каждый знает, что ты прячешься. Из этого вытекают все твои нынешние проблемы. Когда ты прячешься, то все знают, что ты прячешься, а когда ты не прячешься, ты доступен каждому, чтобы ткнуть тебя.

Когда-то я тоже, подобно тебе, был доступен и раскрывался снова и снова до тех пор, пока от меня ни для чего ничего не осталось. А то, что осталось, могло только ныть. Что я и делал, так же, как ты.
Дон Хуан смерил меня взглядом и громко вздохнул.
— Я, правда, был тогда моложе тебя, — продолжал он, — но в один прекрасный день я почувствовал, что с меня довольно, и изменился. Скажем так: однажды, когда я сделался охотником, я постиг секрет доступности и недоступности.

— Быть недостижимым — значит бережливо прикасаться к окружающему миру. Съесть не пять перепелов, а одного. Не калечить растения лишь для того, чтобы сделать жаровню. Не подставляться без необходимости силе ветра. Не пользоваться людьми, не выжимать их до тех пор, пока они не сморщатся в ничто, особенно тех, кого любишь.
— Но я никогда никем не пользовался, — вставил я.
Но дон Хуан сказал, что пользовался, и потому теперь могу только тупо твердить, что устал от них и что они нагоняют на меня скуку.
— Быть недоступным — значит сознательно избегать истощения себя и других, — продолжал он. — Это значит, что ты не поддаешься голоду и отчаянию, как несчастный дегенерат, который чувствует, что не сможет поесть больше никогда в жизни, и потому пожирает без остатка все, что попадается на пути, всех пятерых перепелов!
Дон Хуан определенно бил ниже пояса. Я засмеялся, и это, похоже, ему понравилось. Он слегка дотронулся до моей спины.
— Охотник знает, что в его ловушки еще не раз попадет дичь, поэтому он не беспокоится. Беспокоиться — значит стать доступным, невольно доступным. А когда ты беспокоишься, ты в отчаянии цепляешься за все, а раз ты зацепился, ты вынужден истощить себя или истощить того или то, за что ты зацеплен.
Я сказал, что в моей жизни быть недостижимым невозможно, потому что мне постоянно приходится иметь дело с множеством людей и быть в пределах досягаемости каждого из них.
— Я уже тебе говорил, — спокойно продолжал дон Хуан, — что быть недостижимым — вовсе не означает прятаться или скрытничать. И не означает, что нельзя иметь дело с людьми. Охотник обращается со своим миром бережливо и нежно, и не важно, мир ли это вещей, растений, животных, людей или мир силы. Охотник находится в очень тесном контакте со своим миром и, тем не менее, он для этого мира недоступен.
— Здесь есть противоречие, — возразил я. — Он не может быть недоступен, если он находится там, в своем мире, час за часом, день за днем.
— Ты не понял, — терпеливо объяснил дон Хуан. — Он недоступен потому, что не выжимает из своего мира все до последней капли. Он слегка касается его, оставаясь в нем ровно столько, сколько необходимо, и затем быстро уходит, не оставляя никаких следов.

8. Разрушение распорядков жизни

Быть охотником — значит не просто ловить дичь, — продолжал он. — Охотник добывает дичь не потому, что устанавливает ловушки, и не потому, что знает распорядки своей добычи, но потому, что сам не имеет никаких распорядков. И в этом — его преимущество. Он совершенно не похож на животных, за которыми охотится, скованных жесткими распорядками и предсказуемыми причудами. Охотник же свободен, текуч и непредсказуем.

Я говорю об охоте, — принялся спокойно объяснять дон Хуан. — Поэтому я так подробно останавливаюсь на том, что свойственно животным: где они кормятся; где, как и в какое время спят; где живут; как передвигаются. Все это — шаблоны, распорядки, на которые я обращаю твое внимание, с тем, чтобы ты осознал их в своем собственном существовании. Ты внимательно наблюдал за привычками обитателей пустыни. Они едят и пьют в строго определенных местах, они гнездятся на строго определенных участках, они оставляют следы строго определенным образом; поэтому хорошему охотнику ничего не стоит предвидеть и точно рассчитать любое их действие. Я уже говорил, что с моей точки зрения ты ведешь себя точно так же, как те, на кого ты охотишься. И в этом ты отнюдь не уникален. Когда-то в моей жизни появился некто, указавший мне на то же самое в отношении меня самого. Всем нам свойственно вести себя подобно тем, на кого мы охотимся. И это, разумеется, в свою очередь делает нас добычей для чего-то или кого-то. Поэтому задача охотника, который отдает себе в этом отчет, — прекратить быть добычей. 

Каждое действие – это последняя битва воина. Так что все должно делаться безупречно. Ничто не может быть оставлено, чтобы ожидать решения. Эта идея является для меня очень освобождающей. Я разговариваю здесь с Вами и могу никогда не вернуться в Лос-Анджелес. Но это не имело бы значения, потому что я позаботился обо всем перед тем, как прийти.

Начальный импульс точке сборки сообщается за счет искусства владения осознанием. В конечном счете, от нас – человеческих существ – зависит не так уж много. Ведь мы, по сути, – всего лишь зафиксированная в определенной позиции точка сборки. Наш внутренний диалог – наш инвентарный перечень – наш враг и в то же время – наш Друг. Проведи инвентаризацию, а потом выбрось на мусорник составленный перечень. Новые видящие относятся к инвентаризации очень серьезно и составляют свои перечни с чрезвычайной тщательностью. Для того, чтобы затем над этими списками посмеяться. Если нет инвентарного перечня, точка сборки обретает свободу.

9. Накопление личной силы

— Не важно как был воспитан человек, — сказал он. — Все, чтобы он не делал, определяется его личной силой. Человек — это лишь общее количество его личной силы. И именно этим количеством определяется то, как он живет и как он умирает.
— Что такое личная сила?
— Личная сила — это чувство. Что-то вроде ощущения удачи или счастья. Можно назвать ее настроением. Личная сила есть нечто, обретаемое человеком в независимости от его происхождения. Я уже говорил, что воин — это охотник за силой. И я учу тебя тому, как на нее охотиться и как ее накапливать. И ты столкнулся с общей для всех нас проблемой — проблемой убежденности. Тебе необходимо верить в то, что личной силой можно пользоваться и что ее возможно накапливать. Но убежденности в том, что все это — именно так, у тебя до сих пор нет. …под убежденностью подразумевается способность к самостоятельным действиям. Чтобы прийти к этому, тебе предстоит приложить еще немало усилий. Должно быть сделано еще очень много. Ты еще только начал.
Он немного помолчал. На лице его отразилась безмятежность.
— Ты иногда до смешного напоминаешь мне меня самого, — продолжал он. — Я тоже не хотел становиться на путь воина. Я считал, что вся эта работа бесполезна. Если нам все равно предстоит умереть, какая разница — умереть воином или нет. Но я ошибался. Однако к этому заключению я должен был прийти самостоятельно. Только когда ты осознал, что неправ и что разница действительно очень велика, ты можешь сказать, что убежден. И дальше может продолжать самостоятельно. И даже самостоятельно стать человеком знания.

Охота за силой — дело очень своеобразное. Сначала это должно быть идеей, затем, шаг за шагом, это должно быть настроено, а затем — победа! Случилось!

Охота за силой — очень странная штука, — сказал он. — Ее невозможно планировать наперед. И это делает ее особенно захватывающей. Но действует воин так, словно у него есть план. Потому что доверяет своей личной силе. Он знает на уровне факта, что она направит его действия в наиболее правильное русло.

Сила не принадлежит никому. Она никогда не бывает ни моей, ни твоей, ни чьей бы то ни было еще. Некоторые из нас умеют собирать ее, и затем она может быть передана кому-нибудь еще. Видишь ли, ключевой момент в использовании накопленной силы заключается в том, что ее можно применять только для помощи кому-то другому в накоплении силы.
Я спросил, означает ли это, что его сила ограничена только помощью другим. Дон Хуан терпеливо объяснил, что сам для себя он может пользоваться своей личной силой как ему заблагорассудится, в любых делах, в любом направлении. Но когда дело доходит до прямой передачи силы другому человеку, положение изменяется. Переданная сила бесполезна, если человек, ее получивший, не использует ее для своего собственного поиска личной силы.
— Все, что совершает человек, зависит от его личной силы, — продолжал дон Хуан. — Поэтому тому, кто ею не обладает, свершения человека могущественного кажутся невероятными. Сила требуется уже для того, чтобы представить себе, чем сила является. Это и есть то, что я пытаюсь тебе все время сказать. Но я знаю, что ты не понимаешь, и не потому, что не хочешь, а потому, что у тебя очень мало личной силы.
— Что же мне делать, дон Хуан?
— Ничего. Просто продолжай в том же духе. Сила найдет дорогу.

…воин действует так, словно знает в точности, что делает, тогда как в действительности не знает ничего. … Воин безупречен, если он доверяет своей личной силе, независимо от того, мала она или огромна.

10. Неделание

— Не-делать то, что ты знаешь как делать, — ключ к силе.
В случае смотрения на дерево, тем, что ты знаешь, является немедленная фокусировка на листве. Тени от листьев и промежутки между листвой никогда меня не интересовали. Последнее, что сказал дон Хуан, была инструкция начать фокусироваться на тенях листьев на одной ветке и постепенно перейти к такого рода созерцанию всего дерева, не давая глазам возвращаться обратно к листьям, потому что первый сознательный шаг в накоплении личной силы — позволить телу «не-делать».
Наверное, причиной тому явилась моя усталость или нервное перевозбуждение, но я настолько погрузился в созерцание теней листьев, что к тому моменту, когда дон Хуан поднялся на ноги, я мог формировать тени в зрительно воспринимаемые массивы настолько же свободно, насколько обычно в массивы формируется листва. Эффект был поразительный. Я сказал дон Хуану, что хочу посидеть так еще. Он засмеялся и похлопал по моей шляпе:
— Я же говорил. Тело любит такие штучки.
Потом он сказал, что я должен позволить своей накопленной силе вести меня к блокноту, и легонько подтолкнул меня к чапаралю. Некоторое время я шел бездумно и бесцельно, а потом обнаружил, что стою перед блокнотом. Я решил, что подсознательно запомнил направление, в котором дон Хуан его метнул. Но дон Хуан объяснил случившееся иначе. Он сказал, что я вышел прямо на блокнот потому, что мое тело в течение нескольких часов пребывало погруженным в «неделание».

— Это все правда, дон Хуан?
— Если я отвечу «да» или «нет», я совершу делание. Но поскольку ты учишься неделанию, я должен ответить, что не имеет никакого значения — правда это или нет. И в этом — преимущество воина по отношению к обычному человеку. Вопросы правды и лжи беспокоят обычного человека; ему важно знать, что правда, а что нет. Воину до этого ровным счетом нет никакого дела. Обычный человек по-разному действует в отношении того, что считает правдой, и того, что считает ложью. Ему говорят о чем-то: «Это правда». И он действует с верой в то, что делает. Ему говорят: «Это неправда». И он не пытается действовать или не верит в то, что делает. Воин, с другой стороны, действует в обоих случаях. Если ему говорят о чем-то, что это правда, то он действует для того, чтобы совершать делание. Если ему говорят, что это неправда, то он по-прежнему будет действовать, но уже для того, чтобы совершать неделание.

Самое сложное на пути воина — осознать, что мир есть чувство. Когда человек не-делает, он чувствует мир. Он чувствует мир посредством линий мира.

…сновидение — это неделание снов. По мере того, как ты будешь прогрессировать в неделании, ты будешь прогрессировать также в сновидении. Весь фокус состоит в том, чтобы не прекращать поиски рук во сне, даже если не веришь в то, что это имеет какой-либо смысл. В самом деле, я же тебе говорил: воину нет нужды верить, потому что когда он действует без веры, он практикует неделание.

— Я уже знаю, что ты считаешь себя испорченным, — произнес дон Хуан. — И это — твое делание. Теперь, для того, чтобы повлиять на это делание, я порекомендую тебе научиться другому деланию. С этого момента в течение восьми дней тебе следует себя обманывать. Вместо того, чтобы говорить себе, что ты испорчен, порочен и бестолков, ты будешь убеждать себя в том, что ты — полная этому противоположность. Зная, что это — ложь и что ты абсолютно безнадежен.
— Но какой смысл в этом самообмане, дон Хуан?
— Это может зацепить тебя за другое делание, и затем ты, возможно, осознаешь, что оба эти делания — ложь, что они нереальны, и привязывать себя к какому-либо из них — пустая трата времени, и что единственной реальной вещью является то существо в тебе, которое умрет. Прибытие к этому существу является неделанием собственной личности.

11. Очищение и усиление тоналя

– Это твой мир, и ты не можешь отказаться от него. Бесполезно сердиться или разочаровываться в самом себе. Все, что в данном случае происходит – это то, что твой тональ ушел в свою внутреннюю битву. Битва внутри собственного тоналя – это одно из самых безумных состязаний, какие только можно представить. Плотная (аккуратная, строгая, требовательная) жизнь воина предназначается для того, чтобы закончить эту битву. Для начала я обучил тебя, как избегать опустошенности и измотанности. Теперь в тебе больше нет войны. Нет в том смысле, в каком она была, потому что путь воина – это сначала гармония между действиями и решениями, а затем гармония между тоналем и нагуалем.
В течение всего времени, что мы знакомы, я говорил, обращаясь как к твоему тоналю, так и к твоему нагуалю. Именно таким способом должны даваться инструкции. Сначала следует разговаривать с тоналем, потому что именно тональ должен уступить контроль. Но он должен сделать это с радостью. Например, твой тональ без особой борьбы уступил часть своего контроля, потому что ему стало ясно, что в противном случае твоя целостность была бы разрушена. Иными словами, тональ должен отказаться от таких ненужных вещей, как самозначительность и потакание себе (индульгирование), которые лишь погружают его в скуку. Но проблема в том, что тональ цепляется за все это, хотя он должен был бы радостно избавиться от подобной мути. Следовательно, задача состоит в том, чтобы убедить тональ стать свободным и текучим. Прежде всего, магу необходим сильный, свободный тональ. Чем сильнее он становится, тем меньше цепляется за свои действия и тем легче его сжать.
Поделиться с друзьями
  • 1
  •  
  •  
  •  
  •  
  •  
  •  
    1
    Поделиться

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *